«Мы пытаемся сделать молекулярную диагностику неинвазивной». Интервью с ученым Ильей Курочкиным

Чем заняты ученые в Институте биохимической физики РАН сегодня? Какие из направлений их работы можно назвать прорывными? Об этом рассказывает Илья Николаевич Курочкин, доктор химических наук, профессор, директор Института биохимической физики им. Н.М. Эмануэля РАН.

— В своем названии институт собрал почти все естественные науки: биологию, химию, физику. Чем была вызвана такая необходимость?

— Наш институт возник в конце 1994 г. в результате объединения части Института химической физики РАН, специализированной на изучении сложных биологических процессов на молекулярном уровне, и Института пищевых веществ РАН. В 1995 г. постановлением президиума РАН институту было присвоено имя академика Н.М. Эмануэля в связи с его большим вкладом в развитие исследований биохимической физики и кинетики химических и биологических процессов. Наряду с Н.М. Эмануэлем идейными основателями нашего института стали академики Н.Н. Семенов и А.Е. Шилов, а также профессор Е.Б. Бурлакова. Необходимость объединения физики, химии и биологии связана с потребностями самой жизни. Исследования живых систем, составляющих их и производимых ими сложных полимеров требуют точных физических методов. Сочетание таких методов и знание химии полимерных систем, а также биологических, биокаталитических механизмов составили основу базовых векторов активности нашего института. Именно эти обстоятельства и позволили объединить три упомянутых выше направления. В итоге даже появилась специальность «биохимическая физика», которая зарегистрирована в ВАК.

— Как я понимаю, при жизни академика Н.М. Эмануэля институт еще не существовал?

— Да, но это здание было заложено и построено при активнейшем участии Николая Марковича. Вообще, оно планировалось как корпус стабилизации полимеров. Но время шло, Николай Маркович ушел из жизни, здание построили, а дальше тенденции развития науки привели к тому, что этот интерес к биомедицинским исследованиям, исследованиям сложных полимерных систем стал главным. Мы все чтим память Николая Марковича Эмануэля. Каждый год в институте проходят Эмануэлевские чтения, где выступают ведущие ученые, учреждена медаль «Памяти академика Н.М. Эмануэля». Первым директором у нас был Александр Евгеньевич Шилов, а бессменный первый заместитель по научной работе — Елена Борисовна Бурлакова. С этими двумя фамилиями связано очень многое в становлении института. На смену А.Е. Шилову пришел Сергей Дмитриевич Варфоломеев, который почти 12 лет руководил институтом, и в эти годы был достигнут большой прогресс. С 2015 г. мне довелось стать директором этого института, и с тех пор я его возглавляю.

— Чем сегодня живет и дышит институт, какая научная работа здесь проводится?

— Несмотря на то что в институте больше 20 научных подразделений, мы их условно делим на три основные части: физики, занимающиеся в основном теоретическими расчетами; химики, специализирующиеся на полимерных системах, синтезе и исследовании разнообразных химических соединений, обладающих физиологической активностью; биологи, чья деятельность направлена на изучение получаемых соединений и разрабатываемых уникальных физических методов для конкретных биомедицинских целей. Рассказать о каждом направлении довольно сложно, поэтому остановлюсь на двух важных направлениях.

Первая направление — это суперточные, сложные методики, позволяющие получить исчерпывающую информацию об исследуемых веществе и системе. Это методы масс-спектрометрии, полногеномного секвенирования и т.д. Но одновременно развиваются уникальные методы, ориентированные на персональное использование и применение в фельдшерско-акушерских пунктах — там, где высокой квалификации исполнителя не требуется.

— Тем более с использованием сложной аппаратуры.

— Да. Но часть наших работ связаны с развитием и этих высокопроизводительных методов. Это масс-спектрометрия — мощное направление, которое сегодня позволяет нам продвигаться, например, в оценке прогноза различных заболеваний. В частности, во времена ковида нам удалось на основе метода масс-спектрометрии создать количественные методики, позволяющие по анализу образцов крови говорить о том, как будет развиваться это зловредное заболевание. Это очень важное достижение, и здесь мы — одни из лидеров в мире.

— Они применялись?

— Они применялись в клиниках. На стадии работы с ковидом очень много методик использовалось без получения соответствующих регистрационных удостоверений, и эту помощь мы оказывали многим медучреждениям. Но я говорю о принципе, позволяющем использовать очень точный, чрезвычайно мощный метод, задействовать высококвалифицированных специалистов для создания таких прогностических моделей. Это очень важно. Еще один точный метод, которым мы гордимся, — импульсная акустическая микроскопия. В больнице иногда делают УЗИ. В ультразвуковой диагностике разрешение — это миллиметр. А здесь у нас — микрометры. Все сделано от начала до конца нашими сотрудниками, и это позволяет проводить неразрушающий контроль материалов.

— То есть этот метод не направлен на людей?

 — Вначале мы однозначно использовали его для диагностики разрушений, например в авиационных материалах, в каких-то конструкционных системах. Но в последнее время у нас этот подход используется для анализа живых систем: мы, например, можем следить за изменением эмбриона, можем снимать, как он развивается. Мы научились фиксировать воздействие химиотерапевтических препаратов на опухоль в живой мыши. Все это пока исследуется на животных, но создает совершено новые аспекты применения метода ультразвуковой микроскопии в будущем. Более того, сейчас очень важно использование этого метода в тканевой инженерии. Одной из тенденций развития современной биомедицинской технологии стало создание искусственных органов. Это сложная задача. Искусственная кость, искусственная почка — все это связано с тем, что вы на основе каркаса, а также клеток выращиваете орган, задаете ему какие-то функции. Когда этот орган формируется, необходимо понимать, что же происходит внутри. И метод неразрушающего контроля на основе ультразвуковой микроскопии здесь помогает нам совершенно точно судить о том, какого качества будет формируемый материал.

— Этот метод разработан в стенах вашего института?

— Да. Более того, наши коллеги вместе с китайскими партнерами одно время производили эти приборы. У нас вообще идет активное научное сотрудничество с КНР и другими странами. Здесь мало методов, мало людей, которые умеют проводить такой неразрушающий контроль. А ультразвуковая диагностика высокого разрешения — это один из подходов, мы этим очень гордимся.

— Проводите своим сотрудникам такие исследования?

— Сотрудникам сейчас достаточно делать обычное УЗИ. Я специально оговорился, что речь идет об аспектах тканевой инженерии, об исследованиях, которые проводятся на лабораторных животных, где обычными методами УЗИ не обойтись. А без лабораторных животных мы не двинемся дальше к человеку. Конечно, у нас есть попытки применять нашу методику, например, для решения проблем зрительной рецепции. Мы пытаемся тут взаимодействовать с разными учреждениями, например с Башкирским медицинским университетом. Но это пока научная работа, мы все-таки академический институт.

Дальше — огромное количество методик, связанных с использованием различных методов спектроскопии. Это инфракрасная, флуоресцентная и комбинационного рассеяния спектроскопия. Когда мы говорим про флуоресценцию, здесь очень важно отметить, что у нас есть мощная группа, одна из лидирующих в мире по исследованию препаратов, которые используются для фотодинамической терапии раковых заболеваний. Это введение вещества, которое под действием излучения определенной длины волны генерирует активные формы кислорода или способствует генерации активных форм кислорода, убивающих эту опухоль. Тут важно найти новые соединения, и мы как раз и заняты поиском этих соединений.

— Вы сказали, что часть ваших методов применяются для лечения глаз. Расскажите об этом подробнее.

— Тут можно сказать как раз о флуоресцентной методике, с помощью которой возможно проводить анализ старения сетчатки глаза. В ходе жизни колбочки и палочки в сетчатке глаза, которые там находятся, разрушаются, образуются липофусциновые гранулы, это еще называют «пигментом старости». Эти гранулы обладают одним неприятным свойством: они способствуют генерации активных форм кислорода, которые дальше продолжают разрушение в глазу. Но у них есть одно полезное свойство: они обладают аутофлуоресценцией. Если научиться ее измерять, то можно говорить о том, в какой фазе находится процесс дегенерации сетчатки глаза. И мы научились это делать, мы это делаем! Сейчас у нас стадия перехода к созданию приборного оснащения. Это непростая задача, ее нельзя решить в одно движение, мы разработали — давайте на следующий год сделаем прибор. Сейчас мы боремся за то, чтобы у нас сформировалось опытно-конструкторское направление по созданию приборного обеспечения этой аутофлуоресценции глазного дна, исключительно важное и полезное для медицины направление.

— Эти приборы можно будет установить в поликлиниках и во время диспансерного приема измерить человеку такую аутофлуоресценцию? Что тогда мы поймем?

— Да, это будут небольшие, портативные приборы для поликлиник. Мы поймем, насколько далеко зашел процесс деградации сетчатки. И, поняв это, можно применить соответствующую стратегию терапии.

— Она существует?

— Врачи обладают такими знаниями. Но им нужна объективная информация. Эту объективную информацию дает физико-химический метод. Но мы пошли дальше. В нашей стране даже родился пилотный проект, который называется «Персональные медицинские помощники». Сейчас разработки направлены на создание приборов для мониторинга, которые могут носить на себе люди. Например, это аппараты для измерения давления и суточные ЭКГ-холтеры. А вот что делать с молекулярной картиной? Мы заняты тем, чтобы создавать носимые, портативные, быстрые, высокочувствительные системы определения ключевых метаболитов.

— Каких именно?

— У нас в работе кардиомаркеры, связанные с развитием сердечной недостаточности. Мы создаем не просто подходы — у нас идет работа, которая финансируется Минпромторгом, по созданию прибора и набора реагентов для быстрого определения кардиомаркеров. Мы считаем, что в конце 2026–2027 гг. у нас будет регистрационное свидетельство.

— Как это будет выглядеть?

— Это будет прибор для ФАП и клинико-диагностических лабораторий. Мы делаем анализ за 20–30 минут. Это быстрее обычных иммуноферментных процедур. По нашим расчетам это будет более дешевым вариантом проведения анализов. Но не только кардиомаркеры. Мы еще замахнулись на молекулярный анализ раковых заболеваний. Здесь важно понимать, что раковые клетки экспрессируют белки — значит, есть молекулы РНК, которые способствуют синтезу белка. Мы нацелились на анализ транскриптов — фрагментов РНК, которые выступают индикаторами развития опухоли. Таким образом мы будем иметь молекулярную картину типа соответствующего ракового заболевания.

— Насколько рано эти маркеры начинают вырабатываться? Может ли идти речь о ранней диагностике?

— Вообще, они вырабатываются с самого начала. Но не всегда важна именно ранняя диагностика. Иногда важен мониторинг процесса лечения. Это две разные вещи, и обе важны. Наличие или анализ кардиомаркеров и транскриптов — это полезный метод, но он не может быть окончательным и не всегда на 100% определяет то, что мы хотим знать. Поэтому ранняя диагностика — более сложный вопрос. Конечно, это важно, но чаще всего умение определять транскрипт оказывается более полезным на стадии контроля химиотерапевтических процедур, если мы говорим об онкологии. В отличие от кардиомаркеров, для нас здесь очень важен именно контроль. Ранняя диагностика — это более сложный вопрос, он не будет решен быстро. Все равно современная онкология будет говорить про биопсию и т.д. Может быть, когда-то будут воссозданы методы, при помощи которых можно будет проводить этот анализ по циркулирующим в опухоли ДНК клеткам, но сейчас об этом говорить рано.

— Как будут работать ваши системы?

— Если говорить об онкологии, тут важно отметить, что раковая опухоль у каждого человека своя, у него свои соматические мутации. Мы вначале определяем, какие соматические мутации в опухоли данного пациента специфичны именно для него. После этого мы создаем систему определения циркулирующей опухолевой ДНК, которая ориентирована на данного конкретного пациента. И дальше контроль процедур ведется персонально для этого пациента. Это очень важное направление, оно все больше и больше развивается в мире. Мы это делаем вместе с Национальным медицинским исследовательским центром акушерства, гинекологии и перинатологии им. ак. В.И. Кулакова на примере рака молочной железы. Мы хотим распространить это на заболевания мочеполовой системы у мужчин. При этом сам подход персонифицированной диагностики к контролю раковых заболеваний уникален.

— Мы говорим о диагностике. А как же лечение?

— Тут же рядом работает группа, которая занимается не персонифицированной диагностикой, а персонифицированным лечением. Здесь тоже есть тонкости. Как делают многие противоопухолевые препараты? Сначала создают наночастицу или липосому из какого-нибудь полимера. Например, сополимер молочной и гликолевой кислот. Туда включается агент, убивающий раковую клетку. На поверхность этой частицы наносится молекула, способная узнавать раковую клетку, которая называется вектором. Как правило, она раковую клетку узнает, но на всякий случай узнает и другие. Есть такая неспецифическая реакция. И вот наши коллеги стали использовать не искусственную полимерную молекулу, а частицы, которые выделены из клеток самого человека, опухолевых и не опухолевых. Это так называемые внеклеточные везикулы. Эти везикулы мы выделяем, наполняем их противораковым препаратом, и они попадают в организм как «свои». Противодействия, иммунного отклика нет. И поскольку они из раковых клеток, в основном они идут туда же, где есть раковые клетки.

— Это тоже ваша разработка?

— Все идеи в мире не рождаются только в одной голове, это глубокое заблуждение. Мы читаем литературу, смотрим, но таких работ еще нет. Мы находимся на стадии разгона, и мы здесь в лидерах.

— Но ведь идея использовать клетки или везикулы человека для направленной доставки не нова?

— Да, но мы делаем частички не простые, а гибридные, и это уже новшество. Тонкости реализации — это тоже новое. Я повторюсь: мы находимся на стадии разгона, а не на стадии, когда «все так делают». Это очень важно. Если мне нужно быстро заработать денег, я должен брать уже развитое исследование. А мы находимся на инновационной стадии. Такой персонифицированный подход очень важен для нашего института.

— В медицине еще есть понятие «чувствительность», когда важно мерить низкие концентрации соединений. Вы этим занимаетесь?

— Когда-то посчитали, что на текущий момент ученые могут измерять порядка 10 тыс. соединений — таковы уровни нашей чувствительности. А нам нужно 100 млн. Сейчас мы на уровне чувствительности 10^-6–10^-8 молей, а нам нужно 10^-18. Нам нужно десять порядков, тогда мы увидим все соединения. Поэтому любые подходы, основанные на развитии детекции единичных молекул, супернизких концентраций, полезны. Тут другие вопросы: как эту молекулу поймать, вдруг она потеряется? Это пока научный подход, но мерить низкие концентрации очень важно. Мы тут развиваем методы на основе направления, которое называется «нанофотоника» и позволяет приблизиться к идеалу, к низким пределам обнаружения, увидеть уже не 10 тыс., а миллионы, десятки миллионов соединений.

— Это как раз сфера ваших интересов как ученого?

— Да. Основной упор сейчас делается на три главных направления. Первое — анализ РНК. Это вирусы, в том числе ковид — РНК-содержащий вирус. Можно и нужно мерить единичные молекулы. Мы ориентированы на то, чтобы удешевить этот подход и мерить в образце вплоть до одной штуки. Сейчас мы умеем мерить в образце шесть штук — это на уровне хороших полимеразных цепных реакций. Но нужно еще потрудиться, чтобы снизить этот предел обнаружения и, главное, сделать это более экономически выгодным, чем на сегодня. Но и другая РНК — я уже про это говорил — это раковые клетки, опухолевые. Мы должны приблизиться к детекции низких концентраций. Тогда, может быть, ранняя диагностика тоже сработает.

Вторая возможность применения нанофотоники — оценка антибиотикорезистентности. Как лечить человека, если его организм устойчив к антибиотикам? Это горячая тема. Мы заняты созданием систем быстрой оценки антибиотикорезистентности. Сейчас работаем над детекцией единичных бактериальных клеток методами спектроскопии и комбинационного рассеивания. Публикации в мире есть, некоторые фирмы уже выпускают приборы, но они работают ненадежно.

— Ошибаются?

— Они очень сложны в эксплуатации. Мы пытались работать с этим прибором, и из десяти попыток семь не срабатывали. Но они продаются за бешеные деньги. Мы заняты разработкой подхода, который позволит в очень малом объеме образца увидеть единичные клетки и по спектрам рассеивания определить, к какому типу бактериальных клеток они относятся. Соответственно, врач будет знать, как лечить. Но мы пошли дальше: для каждой клетки научились измерять состав ее основных метаболитов с использованием методов нанофотоники. Дали нужный антибиотик, он подействовал.

— Иногда принять решение об эффективном лечении надо очень быстро, счет идет на часы. Насколько быстрый ваш метод?

— Там теоретический предел действует обычно в течение 40 минут. За это время мы можем увидеть изменение метаболизма клетки методами нанофотоники. Это наша мечта: создать метод быстрой диагностики антибиотикорезистентности. Вначале мы будем мерить не на отдельной клетке, а на большом количестве клеток. Но зато мы можем быстро перебрать много соединений. Например, стафилококк: известно, какие соединения на него действуют. Можно ничего не знать и перебрать сразу все, но мы заняты вопросами быстрой оценки лекарственных препаратов, к которым бактерии могут быть устойчивы.

— Это тоже будет портативный прибор?

— Это тоже ориентировано на создание приборов, которые будут стоять в поликлиниках, амбулаториях, фельдшерско-акушерских пунктах. Сегодня речь идет не о носимых, а о портативных приборах. У нас это целевая аудитория — она большая, и там это должно работать. Но есть еще и третье направление, которое мы здесь активно развиваем. Оно связано с определением грибковых инфекций. Очень часто вирусные или бактериальные инфекции приводят к тому, что, скажем, в легочную систему распространяется грибковая инфекция — от нее пациент умирает. Это очень важная проблема, и мы тут ориентированы на определение супернизких концентраций соединений, которые связаны с грибковыми инфекциями, — это полисахариды. Мы работаем сейчас над субпикограммовым уровнем, и это то, что позволяет нам проводить измерения грибков в высочайшей чувствительности. Применений очень много, но наша задача как биохимфизиков, химиков, физиков и биохимиков — создать устойчивые, воспроизводимые методики, а также приборное оснащение для них. Мы не просто разрабатываем биоаналитический метод — мы все реализуем в виде портативных систем и картриджей.

— Вряд ли такое возможно в одиночку. Вам кто-то помогает?

— Тут очень важна кооперация: ни один институт в одиночку ничего развить не сможет, это глубокое заблуждение. Грибковые антигены нам делает Институт органической химии им. Н.Д. Зелинского РАН, в создании суперчувствительных подложек нам помогает Институт теоретической и прикладной электродинамики РАН, а микрофлюидные системы для нас создает Центр технологий и микрофабрикации ФНКЦ ФХМ им. Ю.М. Лопухина ФМБА России.

— А приборы кто делает?

— Компания «Элта», что в Зеленограде. Она поразительным образом ориентирована на научные инновации. Не только метод нанофотоники дает нам суперчувствительную регистрацию, а еще методы электрохимии. И вот мы сейчас параллельно развиваем электрохимические подходы на основе оптики, то есть нанофотоники. Я очень горд, что у нас есть уникальный индустриальный партнер «Элта», которая производит, кстати, анализаторы глюкозы — это 20% рынка. Они делают это для тех, кто нуждается в этом сейчас, но при этом они ориентированы на будущее. Если компания готова вкладываться в инновационные проекты, это просто мечта. Они и отдельные проекты финансируют, и софинансируют то, что нам дает государство. Мы чувствуем себя счастливыми в контакте с таким индустриальным партнером.

Но, помимо этой диагностики, я бы еще хотел отметить два аспекта в деятельности нашего института. Первое — это создание разнообразных нутрицевтиков, добавок к пищевым продуктам. Дело в том, что такие добавки качественно меняют их ценность, усвояемость. Есть даже понятие «функциональные пищевые продукты», поскольку они ориентированы на коррекцию определенных патологических состояний. Очень важно правильно подготовить эти ингредиенты: как они будут эмульгированы, в какие гидрогели включены. У нас очень мощное направление, связанное с созданием этих нутрицевтиков.

— Фактически это БАД?

— В каком-то смысле да, но там очень много тонкостей, как надо правильно это добавлять. У нас трудятся очень хорошие сотрудники, много молодых ребят и девушек работают в этой сфере.

Но есть еще одно направление, которое я не могу не упомянуть, связанное с полимерами. Вы знаете, что полимеры, тот же полиэтилен, деградируют очень плохо. Было бы хорошо, если бы определенными добавками можно было сделать из этих полимеров структуры, которые ускоренно деградируют в естественном окружении.

— Делать их биоразлагаемыми?

— Да. У нас очень мощное направление, которое сопровождается и хорошими публикациями, и хорошими патентами. Мы активно сотрудничаем с Российским экономическим университетом им. В.Г. Плеханова. У них хорошая приборная база для исследования полимеров, которыми мы пользуемся.

Конечно же, нельзя обойти вниманием и физико-теоретическую часть, которая развивается в нашем институте. Последнее время очень приветствуется развитие работ, связанных с тезисом «вначале посчитал, потом сделал». И вот у нас создан центр, который связан с моделированием разнообразных материалов, в частности двумерных, наноразмерных структур. Наши коллеги настолько эффективно считают, что предсказывают новые соединения, которые могут применяться для газовых сенсоров, для создания совершенно новых сенсоров, которые мы раньше не могли себе представить. Здесь у нас создан вычислительный кластер, занимающийся расчетами с использованием методов молекулярной динамики новых двумерных материалов. Пожалуй, эти ребята держат лучший уровень публикаций в институте.

— Готовясь к интервью, я изучила внушительный список ваших научных интересов. Привлекло внимание такое необычное направление — использование CD- и DVD-дисков как лабораторной платформы для различных биологических применений. Что это значит?

— Это подход использования крутящихся систем в биомедицинской или биоаналитической практике. Это было сделано еще 25 лет тому назад. Главные идеи подхода состоят в том, что центробежные силы и правильное расположение канальцев внутри обеспечивают правильное распределение потоков. Это означает, что вы можете дозировать какие-то компоненты, промывать, если правильно их расположите. В 2018 г. в журнале Science была опубликована статья о том, что все те же процессы можно реализовать  на микрофлюидном носителе (на пористой бумаге или с использованием пластикового картриджа). Уже не нужно никакого CD-диска, никакого мотора, насоса. Это оптические биоаналитические системы, когда для проведения анализа вы просто наносите капельку, а дальше капиллярные силы осуществляют все что нужно. Сейчас существует тенденция отказа от любых моторизированных систем, в ходу системы, работающие только за счет капиллярных сил. Мы тоже перешли на эту стадию. Поэтому CD-диски — это пройденный этап. Хотя фирмы выпускают системы, где есть CD-диск. Но на этом диске расположено огромное количество лунок, объем которых— 50 фемтолитров. Множественный анализ на CD-диске связан с тем, что на каждой такой луночке фактически анализируется одна молекула. Вы смотрите на результат анализа как на образ — у вас просто много точек. Такие технологии позволяют мерить, например, белки, которые выбрасываются в головном мозге, в крови, — это называется «жидкостная биопсия». Нам не надо брать пробы мозга, мы можем посмотреть только эти белки. Вот так идет развитие биоаналитики.

— Какие у вас научные мечты? Какие будущие технологии вам представляются наиболее вероятными?

— Может, моя мысль покажется крамольной. В прошлом году вышла статья в Nature, где показано, что, оказывается, по данным электрокардиографии, если внимательно проанализировать, можно сделать вывод о наличии ряда кардиомаркеров. Задумайтесь: кардиограмма снимается принципиально неинвазивно — к вам прикрепили электроды, затем сняли. Не надо ничего прокалывать. Мой прогноз: несмотря на то что я сам занимаюсь молекулярной диагностикой, я бы очень хотел понять, можно ли на основании набора неспецифических тестов — типа непрерывного измерения электрокардиограммы, давления, еще чего-то — корректно судить о биохимических показателях. Это очень серьезный вопрос, и он точно не будет решен в ближайшие десять лет, но думать над этим мне кажется очень важным. Для этого надо уметь делать и молекулярную часть, потому что как все это подтверждать? И ориентироваться на такие неспецифические, неинвазивные методики. Вот такая мечта.

— Вы думаете, это получится?

— Стопроцентно. Я планирую, что через 10–15 лет мы будем серьезно об этом говорить. Доживем или нет — не знаю, но прогноз такой. Дальше — больше. Сейчас хорошо развиваются методы машинного обучения — это один из элементов систем ИИ, где нет генерации знаний. Хотя, может, они потом появятся. Так что я голосую за неинвазивную диагностику.

— Всего, не только в кардиологии?

— Да. Истории о том, как старый врач ставит диагноз, посмотрев в глаза пациенту, демонстрируют, что глубокий опыт позволяет судить о состоянии организма по косвенным признакам: цвету кожи, скорости движения зрачков и степени их расширения. Это набор неспецифических признаков: любая болезнь оставляет свой след в организме.

— Получается, мы со всем этим огромным спектром новых приспособлений просто пытаемся вернуться на уровень старого врача, который все это уже знал и умел?

— Нет, мы пытаемся сделать молекулярную диагностику неинвазивной. Но путь к ней лежит через доказательные эксперименты, когда мы должны точно показать, что это соответствует действительности. Для этого нужно обладать всем этим биоаналитическим арсеналом. И мы сейчас на той стадии, когда этот арсенал совершенствуем.