«Человечеству необходимо перестраиваться на океан». Интервью с академиком М.В. Флинтом

Как создавался Институт океанологии? Какие направления научных исследований в нем существуют сегодня? Можно ли отказаться от экспедиций и заменить их новейшей техникой? Что дает человеку океан? Что мы о нем знаем и чего не знаем? Об этом рассказывает академик Михаил Владимирович Флинт, научный руководитель направления «Экология морей и океанов» Института океанологии им. П.П. Ширшова РАН.

— Михаил Владимирович, в прошлый раз я спросила, не пират ли вы, а вы очень рассердились. Теперь я знаю, что вы не пират.

— Я не рассердился, а огорчился. Ведь я добрый человек, а пираты не бывают добрыми. Да и вообще мои корни — российская научная интеллигенция, и я этим горжусь.

— Ваше направление научного руководства — экология морей и океанов. Многие думают, что экология морей и океанов — это не бросать туда мусор, но ведь это далеко не все.

— Очень содержательный вопрос. Огромное большинство людей не представляют себе, что такое экология, даже когда мы говорим о более близких местах нашей планеты, о суше. Я спрашиваю аспирантов на экзамене, что такое экология, и они примерно так и говорят: «Это когда не мусорят». На самом деле экология — одновременно и просто, и сложно. Это наука о взаимоотношениях живой и неживой природы и элементов живой природы между собой.

— А ведь рождение этой науки напрямую связано с историей вашего института…

— Это правда. Экология — это наука, требующая привлечения самых разных знаний для получения результата и анализа ситуации. Мы с вами беседуем в год юбилея нашего института, и это понимание было заложено в основу института, когда он формировался.

Есть интересная история. Первое подобие Института океанологии — Плавучий морской научный институт (Плавморнин), созданный в Мурманске в 1921 г. У него была глубокая научная основа. Люди, которые его создавали, понимали: невозможно исследовать такие сложнейшие системы, как море и тем более океан, занимаясь только одной его стороной — биологической, физической, химической, геологической. Люди, объединившиеся в Плавучем морском научном институте, разделяли эту точку зрения. Поэтому он дал такие фантастические результаты и воспитал выдающихся ученых, которые во многом сделали нашу морскую науку.

— В каких морях они работали?

— В Карском и Баренцевом. А Баренцево море — это кипящий котел. Очень продуктивное море, там иногда добывают почти 3 млн т рыбы и даже больше. Все зависит от «урожая» мойвы. Там всегда была конкуренция между нами и норвежцами, иногда англичанами. И у нашего правительства родилась тогда мысль: почему бы нам не ловить рыбу в Карском море? Мы будем получать там морскую продукцию и по великим рекам Оби и Енисею доставлять в Сибирь. Простая, но здравая идея. Поэтому были организованы целые серии экспедиций в Карское море. Они сделали потрясающую по тем временам работу. Когда в 2007 г. после долгого перерыва мы туда пришли с большой комплексной экспедицией, один из моих коллег, руководитель исследований донной фауны, пришел ко мне в каюту, сел, вздохнул и грустно сказал: «Миш, зачем ты нас сюда привез? Твой дед в конце 1920-х — начале 1930-х гг. все уже сделал!» Вот как работали наши океанологи почти 100 лет назад!

— Это ваш дед придумал слово «экология»?

— Нет. Л.А. Зенкевич, один их создателей «Персея» («Персей» — первое советское научно-исследовательское судно. — Примеч. ред.), Плавающего морского научного института и Института океанологии, ввел такое понятие, которое мы оценили только через продолжительное время. Он не говорил «морская биология», что было широко распространено в мире, он ввел термин «биоокеанология». По сути, это модификация понятия «экология океана». Когда он вводил этот термин, слова «экология» не было. У нас в России было свое прекрасное комплексное понятие, которое полностью соответствовало понятию «экология», — «биогеоценология». Это наука о живом, неживом и их взаимоотношении между собой.

— Недавно ваш институт отметил 80-летие. Но ведь получается, что он появился раньше.

— Сначала, в 1941 г., была организована лаборатория, где первым сотрудником был биолог В.Г. Богоров, впоследствии многолетний заместитель директора нашего института. А вторым человеком, который появился в лаборатории, был герой-полярник и министр морского флота СССР П.П. Ширшов, который на старте формирования института сделал колоссальную работу, чтобы лаборатория, а затем институт вышли на траекторию подъема. Именно ему мы обязаны появлением у института исследовательского судна «Витязь», открывшего новую эпоху в исследовании Мирового океана. 

— Ваш коллега сказал, что в Карском море нечего делать после того, как там поработал ваш дед. Но ведь ситуация с тех пор наверняка изменилась, антропогенное воздействие вносит свою лепту.

— «Нечего делать» — фигурально выражаясь, это касается лишь одного из узких направлений исследований. На самом деле в Карском море, как и во всей Арктике, огромное количество нерешенных научных проблем. Они связаны и с необходимостью понимания, как функционируют арктические морские экосистемы, и с действием современного климата и воздействием человека.

— Если говорить о «человеческом факторе» в морских экосистемах, то тут, наверное, «чемпион» — Черное море. Какие изменения произошли за последнее время в наших морях и океанах?

— Это огромная проблема, и она в принципе не решена. Если мы говорим об изменениях, которые произошли локально, мы их понимаем. Черное море — чрезвычайно антропогенно нагруженный бассейн. Только через город Геленджик, не имеющий нормальной системы очистки вод перед сбросом в море, проходит около 5 млн человек! Виноградники, на которые сыпали удобрения, пестициды, гербициды... Свою лепту вносят поля, ветровая эрозия, которая забирает верхний слой почвы и выносит его в Черное море. Мы в свое время делали уникальный эксперимент, когда исследовали загрязнение Черного моря. Мы попытались понять, сколько загрязнения аккумулируется в поверхностной пленке. Она очень важна, как и всякая поверхность в океане, потому что на ней концентрируется все, что есть в воздушной и морской среде. Это справедливо и для биологических процессов. Иногда их активность на порядки выше, чем в толще воды. Был сделан специальный аппарат, опускались тончайшие пипетки, которыми можно было отобрать этот верхний тончайший слой, по сути, пленку. Мы сделали его химический анализ. Оказалось, что концентрации свинца и кадмия в пленке на порядок выше, чем в часы пик в воздухе на Тверской улице в Москве! А поверхностная пленка — это то, с чем соприкасается наша слизистая глаз, рта, носа, когда мы купаемся в море, это то, что при ветре отдает загрязнения в воздух, которым мы дышим. Представьте себе такое!

— Хочу привести личный пример. Мы отдыхали с семьей в Геленджике. Дочка наглоталась этой воды, и состояние у нее было такое, что пришлось ее госпитализировать в местную инфекционную больницу. Больница была забита такими детьми. И врачи мне сказали, что такое у них каждый год. И при этом никаких мер не принимается.

— В защиту местных властей хочу сказать, что оповестить всех об ухудшении ситуации трудно, потому что формирование высоких концентраций загрязнения в прибрежной зоне в значительной степени связано с жизнью бассейна, с меняющимися ветрами. А мы эти процессы недостаточно хорошо знаем. Но благодаря нашим работам за последние 20 лет мы обнаружили, что бассейн может находиться в двух разных состояниях. В одном случае все загрязнение, которое в него попадает, вымывается из прибрежной зоны, растворяется в огромном бассейне. В другом случае циркуляция в бассейне организована таким образом, что вся грязь концентрируется в прибережной зоне. Мы давали рекомендации, как и куда выводить сточные трубы из прибрежных городов, но рекомендации рекомендациями, а трубы трубами.

— Что это значит?

— Есть критические глубины и критические длины этих труб, которые могут обеспечить достаточно низкий уровень загрязнения прибрежной зоны. А в Черное море еще впадают реки, которые дренируют отходы сельского хозяйства, производства и бытовые сбросы. Но особенно это плохо в северо-западной части, куда впадают Днепр и Дунай. Там ведутся работы, чтобы блокировать все эти загрязнения, но пока толку мало. Причем это разные загрязнения. Есть в виде заведомо вредных элементов, которые мы знаем. А есть такие формы загрязнения, которые связаны с поступлением большого количества чужеродной аллохтонной органики. Она в принципе безвредна, потому что разлагается в море, но она критическим образом меняет состав воды и ее физические свойства. А на этих реках существуют огромные водохранилища. Образуется цепочка: водохранилища получают «заряд» удобрений, биогенных элементов, не свойственных этому бассейну, и он начинает «цвести», образуется огромное количество «бесполезной» органики.

— Что с этим делать?

— Вопрос непростой. Например, сбрасывают из водохранилищ поверхностный слой, и он скатывается вниз по течению. И вся эта огромная масса чужеродной органики оказывается в море. Море категорическим образом меняется. В северо-западной части было такое уникальное биологическое явление, которое называлось «филлофорное поле Зернова». Эта филлофора, бурая водоросль, которая на глубине 25–30 м формировала гигантские поля. Она была важна не только потому, что ее собирали и использовали в медицинской, химической и военной промышленности, но и потому что на ней базировалась совершенно уникальная региональная экосистема. Это как лес на дне моря! Свет исчез — появилась взвесь, которая покрыла эту филлофору и не давала ей возможность фотосинтезировать.

— Теперь этой красоты нет?

— Я опускался на подводном аппарате много лет назад в «терминальной стадии» этого кризиса. Раньше этот лес был большой высоты — до 1,5 м над дном моря, густой, дремучий, как в сказке. А мы на подводном аппарате ходили по дну и едва видели небольшие кустики филлофоры. Сейчас там остатки. Чтобы найти филлофору, нужно потрудиться. И это не единственная форма нагрузки на Черное море. В любом бассейне, где есть интенсивное движение водного транспорта, существует угроза биологических инвазий. Мы это видим. Первый сигнал такой инвазии был получен в 1940-е гг., когда перегоняли минные тральщики в Черное море с Дальнего Востока. Появилась рапана. А потом много других видов было занесено, которые в корне меняют экосистему.

— Какой вред от этой рапаны?

— Появившаяся рапана опустошила практически все мидиевые плантации. Это было богатейшее в смысле мидий море, а после вселения они практически исчезли. Потом она стала поедать другие объекты. У нее, как у многих «вселенцев», пульсирующий характер развития. Попадает вселенец, бурно развивается, потом поедает то, что ему вкусно, и начинается спад численности. Потом происходят какие-то изменения — снова подъем… Так было с гребневиками-вселенецами, о которых сообщали все масс-медиа: вселился гребневик мнемиопсис, «оголтелый хищник», который поедал не только планктон, но и личинки рыб. И промысел ставриды, например в Черном море, по данным ФАО, упал почти на два порядка, потому что все личинки были уничтожены.

— Есть две точки зрения: одни экологи считают, что нужно активно вмешиваться в подобные процессы, останавливать инвазию и пытаться восстановить. Другие считают, что ничего делать не надо, экосистема сама справится. Как вы считаете?

— Конечно, справится. Вопрос в том, какой будет результат. Когда мы говорим о разрушенной экосистеме, с одной стороны, это правильно, но с другой — однобоко, потому что одна экосистема разрушена, а на ее базе формируется совершено другая, самодостаточная, там внутри все может быть сбалансировано. И Черное море от этого сильно страдает.

— Это самое страдающее из наших морей?

— Черное и Азовское моря — да. Они страдают от загрязнений и от того, что Дон, впадающий в Азовское море, очень сильно меняет свой сток. А изменение стока — это изменение солености. Для морских животных — это категорические изменения той среды, в которой они живут. Если говорить об инвазиях, намеренно спровоцированных человеком, то в мире очень мало удачных примеров. Или, как мы их называем, акклиматизаций — по сути, это то же самое.

— А такие примеры вообще есть?

— Эти примеры имеют прямое отношение к нашему институту. Один из основателей института Л.А. Зенкевич акклиматизировал двух животных в Каспийском море. Началось это еще до войны, и причина была научно-производственная, рыбохозяйственная. Стали сильно падать уловы осетровых. И он организовал эксперимент после довольно долгих работ в Каспийском море: туда из Азовского моря были вселены один червяк, толстый и жирный — полихета нереис (в 1939–1945 гг.), и двустворчатый моллюск синдесмия (в 1955 г.). После войны, когда начали возобновляться рыбный промысел и наука, связанная с ним, стали вскрывать осетровых и увидели, что у них все желудки набиты этими двумя видами. А уловы очень сильно пошли вверх! В те времена это была валюта для страны, как и пушнина. Кстати, опираясь на этот эксперимент, команда Т.Д. Лысенко написала донос на Л.А. Зенкевича, обвиняя его во вредительстве. Он попал в тюрьму, пробыл там девять месяцев и только чудом, которое трудно объяснить, был освобожден. Нашлись люди, которые вступились за него. В частности, был такой замечательный человек Н.Г. Хлопин, медик, генерал. Он пришел в органы и сказал, что кладет на стол партбилет, потому что профессор Зенкевич не виноват. Ему посоветовали билетом не бросаться, а то ведь могут и забрать. Не знаю, сыграло ли это роль. Мясорубка была адская. Но это пример необыкновенной смелости человека науки. Л.А. Зенкевича выпустили, а через некоторое время вручили ему Сталинскую премию….

— Тоже характерно для той эпохи. Если в Каспийском море так успешно прижились эти два вида, то почему мы сейчас не вкушаем каспийских осетров?

— Это сложная проблема, она к нашему институту имеет мало отношения. Если говорить об осетровых, то Каспийское море в смысле промысловой деградации сравнимо с Азовским. Одна из главных причин — браконьерство. На фоне этого даже усилия по искусственному разведению бесполезны. У нас, кстати говоря, если говорить о механизмах вторжения в экосистемы, в структурах рыбного хозяйства искусственное разведение поставлено очень хорошо. На Дальнем Востоке успешно выпускают в природу искусственно разведенных лососевых. Но каспийские и азовские популяции осетровых не в силах вынести нагрузки. И потом технически браконьеры всегда на шаг впереди рыбоохраны. Когда у наших инспекторов были старые лодки с тарахтящими моторами, у тех были прекрасные лодки с моторами «Меркурий», за которыми практически невозможно было угнаться. Налажены каналы сбыта, куплена, где нужно, администрация. И мы расхлебываем последствия этого.

— Ну а как наши северные моря, то же Карское море? Там все в порядке?

— Там, конечно, тоже есть антропогенное воздействие, и оно связано с двумя причинами. Первая — огромный сток рек. 1,2 тыс. км³ туда вносят Обь и Енисей. Енисей вообще пронизывает всю страну, он начинается в Монголии, проходит через огромную площадь. Эти реки дренируют более 5 млн км² Сибири. И все наши плохо очищенные промышленные и бытовые стоки, последствия разрушений хранилищ на производственном объединении «Маяк», все оказывается там. Реки могучие, они частично это все переваривают, частично захоранивают. Но все-таки остатки поступают в Карское море.

— Значит, там тоже все загрязнено?

— Должен сказать, что это не приводит к грандиозному патологическому антропогенному воздействию, как можно было бы себе представить. В том месте, где реки взаимодействуют с морем (в эстуариях), формируется уникальное природное явление, которое очень помогает человеку. Его в свое время замечательно описал советский ученый Я.И. Перельман. Оно называется геохимическим барьером. Не буду погружаться слишком глубоко в науку, но там, в очень ограниченной области происходят такие процессы, которые переваривают многие загрязнения, адсорбируют на органику и захоранивают в осадках. Мы работали в дельте Енисея в области этого геохимического барьера и очень хорошо видели в осадках последствия аварии на ПО «Маяк». Видели, что радиоактивные загрязнения, поступившие с речным стоком, постепенно захораниваются в донных осадках. И есть второй, еще более важный момент. Карское море — это крупнейшее в мире кладбище радиоактивных отходов. Там есть оставленные нашими предшественниками такие объекты, как подводная лодка К-27, которая лежит в заливе Новой Земли с полностью не выгруженным из реактора ядерным топливом. Я спросил одного специалиста: «Какие могут быть последствия?» Он вздохнул и сказал: «10 л воды внутри — это ядерный взрыв».

Лежат реакторы с ледокола «Ленин». Я должен сказать с огромным уважением к нашим предшественникам, что они все-таки пытались делать основную часть захоронений на небольших глубинах. Они рассчитывали, что в будущем их можно будет достать и переработать. Сейчас могильники в неплохом состоянии, консервация сделана образцовым образом, применены очень хорошие материалы. Мы это могли видеть по некоторым поднятым со дна образцам. Больше 50 лет в морской воде, а бетон залили как будто вчера. Вот как делали! Но надо помнить, что морская вода — среда агрессивная, а время работает не в нашу пользу. Мы контролируем состояние могильников практически ежегодно.

Вы задали выше правильный и интересный вопрос: вмешаться или пустить на самотек? У меня другая точка зрения: не надо этого допускать. Это история, которую мы проходили много-много раз, говоря о влиянии человека и разных форм загрязнения на океанские и морские экосистемы. Это было с нефтью, с радиоактивностью, с тяжелыми металлами, с пестицидами. Еще бог знает с чем. Сейчас то же самое с пластиком.

— Вы считаете, что это преувеличенная или даже несуществующая опасность?

— Все, что делает человек, с чем работает и живет, будет в среде. И культура наша состоит не в том, чтобы блокировать использование загрязнителя (это невозможно), не в том, чтобы считать, сколько его и где, а в том, чтобы предотвратить его попадание в среду. А вы много видели помоек, где люди раздельно выбрасывают пластик? Да, в Японии, Нидерландах и других странах это есть, а во многих, да и в нашей стране этого нет. Интеллект людей, исследующих океан и океанские экосистемы, на мой взгляд, должен найти более важные и продуктивные для понимания окружающего нас естественного мира пути, чем исследование загрязнения пластиком.

— Какие именно?

— Есть такое абсолютно ключевое для всего живого на Земле понятие, пользуясь терминологией В.И. Вернадского: это то новое органическое вещество, которое создается растениями. Наши оценки новосинтезируемого органического вещества в океане, которое мы называем первичной продукцией, разнятся от 47 до 145 Гт в год. И мы спокойно живем с этими оценками. Дальше начинаются споры: сколько океан может дать биологической продукции, интересующей человека? А ведь это зависит от первичной продукции. Еще более жаркий спор, связанный с текущими климатическими процессами: а сколько океан поглощает антропогенного CO₂? Кто-то говорит — 30%, а кто-то — 32%. И это при том, что наши оценки первичной продукции океана различаются более чем в три раза! А ведь океан может поглощать углекислый газ только через процессы первичной продукции. Все это важно и нужно исследовать. И тут мы переходим к самой тяжелой и больной для меня теме.

— Вы имеете в виду экспедиционную жизнь?

— Нет и не может быть морской науки без экспедиций. Как ни пытаются ее заменить современными технологиями, ничего не получится. Современные технологии могут дополнить натурные исследования в океане, но не более того. Первая такая великолепная по результатам итерация была связана с появлением спутников для исследований океана. Спутник дает удивительную информацию: цветность воды, оптические свойства, содержание органического вещества и хлорофилла. Он может тончайшим образом измерять высоту через альтиметрию морской поверхности, так что можно говорить о течениях. Спутники дают фантастическое покрытие океана, но не могут проникнуть глубже поверхностного слоя.

— В общем, спутник не заменит флот.

— Спутник работает в основном с верхним трех-четырехметровым слоем океана. Но для полного понимания спутниковых данных нам нужны исследования непосредственно под спутниковой траекторией. Только таким образом нам можно преобразовать спутниковые данные в реальные числа.

Это тяжелейшая работа, причем во всех районах океана и во все сезоны, которые нас интересуют. Нужно иметь инструментарий, которым мы, образно говоря, оплодотворяем спутниковые данные. Ведь формальное использование спутниковых данных, скажем, для оценок хлорофилла может давать ошибку до 50 раз! Дальше — буи. Сейчас в океане находится почти 4 тыс. буев «Арго», которые ныряют до глубин от 2 до 6 км, потом всплывают и записывают температуру, соленость и акустические свойства водной толщи. Всплывают, передают эти данные через спутник. По данным дрейфа буев можно восстанавливать течения. Это новое видение океана, но это только физические свойства океанской воды. А если говорить о том, что определяет круговорот веществ в океане (по сути, их планетарный круговорот), то это биота и биогеохимические процессы, и здесь нельзя обойтись без натурных наблюдений, без экспедиций.  

— А это та самая экология морей и океанов, которой вы занимаетесь всю жизнь.

— Та самая. К сожалению, так устроена наша наука, что мы чудовищно отстаем по возможностям и скорости получения данных от спутниковой, от физической океанологии, потому что у нас отбор проб, микроскопия, эксперименты, химические определения — трудоемкая и долгая рутина. Но без экспедиций и этих исследований мы не будем знать океан. И экспедиции — это не только наше прошлое. У Института океанологии было много открытий. Когда «Витязь» вышел в океан, он как будто попал на другую планету: что ни возьми — открытие. Осадки взял — открытие, температуру померил на глубинах — открытие, получил пробы планктона и бентоса — открытие. И это было правильно, потому что экспедиции «Витязя» открывали нам океан во всех аспектах.

— И открыто ведь далеко не все.

— Конечно! Феноменологически открыто многое, но далеко не все. Для чего мы вообще работаем? Для того чтобы понять, как живет этот огромный планетарный организм — океан, как связаны между собой его самые разные элементы — физические, биологические, химические и геологические. И высшая награда человеку, который занимается такой сложной наукой, — это достоверный прогноз. Если ты его сделал, значит ты понимаешь связь явлений.

— Если оглянуться назад, какие открытия вашего института вы считаете самыми крупными?

— Первое достижение — это открытие жизни в глубинах океана. Это первые пробы, полученные в 1949 г. в Курило-Камчатском желобе, во втором рейсе «Витязя» с глубины 8,1 тыс. м. Ведь в то время считалось, что жизнь при давлении более 600 атм, то есть глубже 6 км, существовать в принципе не может. Без преувеличения можно сказать, что открытие жизни на таких глубинах имело эффект разорвавшейся бомбы, и не только в науке об океане. Плюс к этому фотографии, полученные там и позже в Марианской впадине, показали, что на дне есть не только жизнь, там существует структура осадков, которую можно образно назвать барханами. Что формирует барханы? Ветер. А что формирует барханы на морском дне? Течения. Значит, на этих предельных глубинах есть течения. Это был переворот в познании океана.

Второе открытие — как организована циркуляция в океане. Мы привыкли, что есть гигантские течения — Гольфстрим, Куросио, Аясио, Антарктическое циркумполярное течение, — переносящие циклопические объемы воды и несущие колоссальную потенциальную энергию. Однако нас интересовала не только потенциальная, но и кинетическая энергия верхнего слоя океана, потому что она определяет и особенности циркуляции вод, и их взаимодействие с атмосферой, и биологическую продукцию, и климат. Когда было сделано это открытие, на климат океана не обращали такого внимания, как сейчас. В 1967 г. под руководством В.Б. Штокмана (сотрудника нашего института) был поставлен эксперимент в Индийском океане, показавший, что в океане существует активнейшая мезомасштабная циркуляция — вихри. Сейчас мы к этому привыкли, а тогда американцы этому не поверили. Но, когда поверили, организовали несколько крупнейших полевых экспериментов. Потом были крупные международные и наши отечественные эксперименты с широкими наблюдениями в Атлантическом и Тихом океанах и привлечением большого числа судов. В результате это принесло принципиально новое понимание: примерно 75% кинетической энергии верхнего слоя океана заключено в мезомасштабных процессах. Эти два крупнейших достижения перевернули представление человека о Мировом океане, и я с гордостью говорю, что Институт океанологии был здесь в лидерах.

Что меня поражает, когда я смотрю на эти времена: ведь это огромная затрата сил и средств. Все это складывается в картину стратегического государственного понимания того, что страна должна делать. Например, «Витязь» вышел с завода, специально переоборудованный для исследования глубин океана. Там стояла абсолютно уникальная по тем временам глубоководная лебедка, на ней было, если мне не изменяет память, 13 350 м троса. Трудно представить, сколько он весил. Это была лебедка со специальными блоками, со специальным управлением. Другие лебедки, более легкие, позволяли работать до предельных глубин океана. Академия наук ставила эту задачу, и правительство ей доверяло.

— А ведь время, когда создавался институт, было очень непростым для страны.

— 1946 г., вся западная часть страны в развалинах. Продуктовые карточки. И создается институт. Более того: проходит некоторое время, и в 1949 г. уникальное научное судно «Витязь», который уже был готов к первым экспедициям, передается институту. В Германии по нашим чертежам и нашим проектам его переоборудовали. Сейчас, накануне юбилея, я особенно погрузился в историю института. И чем больше узнаю, тем больше поражаюсь.

— Становится грустно, что сейчас совсем по-другому?

— Да. Сейчас абсолютно другое отношение к науке. Почему? Не знаю. Мне задают вопрос: что «Витязь» сделал для Института океанологии? Да он не только для Института океанологии, он для страны и мира сделал вещи, на которых базируется наше понимание огромной части планеты. Океан — это же глобальное природное тело, 72% поверхности Земли. Я недавно услышал такую интересную цифру: под этими 72% площади сосредоточено 98% жизненного пространства, которое есть на Земле. Оно находится в океане. Там все: биологическая продукция, который нам не будет хватать в самое ближайшее время, причем это не только то, что непосредственно ложится на наш стол. Значительную часть продукции, изымаемой из океана, можно условно назвать фуражной продукцией. Она перерабатывается, и из нее получаются продукты, которые используются в аквакультуре как корм, и даже для корма некоторых сельскохозяйственных животных.

— Собственно, океан — это сама жизнь.

— Конечно. Мир идет по пути феноменального ускорения развития электронной промышленности. Для этого нужен определенный набор металлов, которые на суше имеются в недостаточном количестве, и они быстро исчерпываются. Есть такие природные объекты на океанском дне, где эти металлы сконцентрированы в гигантском объеме. Более того, процесс рудообразования на дне океана идет таким образом, что концентрация полезного элемента в некоторых рудах на порядок выше, чем на Земле. Это сульфидные руды, марганцево-никелевые корки, железомарганцевые конкреции. Разведку и пробную добычу уже вовсю ведут многие развитые страны. Китайцы строят один за другим глубоководные аппараты для исследований морского дна, в повестке — деление открытого океана на сферы влияния, а наши уникальные аппараты «Мир» много лет стоят на приколе. Да и весь отечественный научный флот в тяжелейшем состоянии. Мне больно об этом говорить.

— Как вы думаете, почему человечество, которое умеет ставить перед собой вопросы познания мира, в котором мы живем, одновременно уничтожает этот мир?

— Это процесс жизнедеятельности человечества. Оно не уничтожает, оно живет. А человечество не может жить, не разрушая среду. Наши далекие предки жили около 30 лет. А сейчас в развитых странах люди легко живут до 75. Это говорит только об одном: появилась культура заботы о собственном организме. Мы должны так же относиться к среде. Вот мы стали чистить и лечить зубы — они у нас не выпадают, как выпадали у наших предков в 30 лет. Почему бы не относиться к окружающей среде так же культурно, как и к своим зубам? Во всем нужна государственная, а иногда и общечеловеческая воля. Как показывают примеры, государственная воля нужна, чтобы в стране был научный флот, достойный великой морской державы, чтобы он работал в океане, обеспечивая наши сегодняшние и будущие нужды. Мы уже на излете колоссального интеллектуального потенциала, который заложили люди, создавшие нашу лучшую в мире морскую науку, создавшие Институт океанологии. Этот потенциал должен быть передан людям, которые вступают нам на смену, и он может быть передан только в море. Есть наука — есть будущее в стране. Это не я сказал, это поняли еще тысячи лет назад. Один из основателей Института океанологии академик Л.А. Зенкевич еще в конце 1940-х гг. сказал: «Человечеству необходимо перестраиваться на океан. Это неизбежно, и в этом деле нельзя проявлять близорукости, иначе за нее придется расплачиваться тяжелой ценой». А я хочу, чтобы у нашей страны было будущее, в том числе в океане.

Интервью проведено при поддержке Министерства науки и высшего образования РФ