Коллективная память: наследие и инструмент. Интервью с членом-корреспондентом РАН Михаилом Чернышом

Что такое коллективная память и чем она отличается от исторических фактов? Можно ли влиять на восприятие людьми прошлого? Почему коллективная память ― основа национальной идентичности и суверенитета? Об этом ― в интервью с Михаилом Федоровичем Чернышом.

― Память часто рассматривают и с точки зрения медицины, биологических процессов, и как понятие индивидуальное. В социологии же существует понятие коллективной памяти. Что это такое и чем она отличается от исторических фактов?

― Начать стоит с индивидуальной памяти. Ведь память ― это сложное явление, включающее в себя разные формы удержания информации. Во-первых, это удержание эмоциональной информации: переживания, аффекты, болезненные или радостные события могут оставаться с нами долгие годы, даже всю жизнь.

Во-вторых, кроме эмоциональной, существует так называемая семантическая память, удерживающая наши знания. Это информация, не имеющая прямой эмоциональной подоплеки: то, что мы учили в школе и в течение жизни. Например, если вас спросят формулу воды, вы легко ответите H₂O. Это знание хранится в памяти годами. Сюда же относится память об исторических событиях, произошедших в России и других странах, которые все проходили в школе.

Есть память, которая сохраняет навыки, которые мы применяли в прошлом механически. Она позволяет человеку поплыть, даже если он не плавал долгие годы, или поехать на велосипеде после многолетнего перерыва. Это знание о том, как совершать те или иные действия, хранится в глубинах нашего мозга. И, наконец, есть рабочая оперативная память — кратковременная. Вы задали вопрос, я его запомнил и отвечаю. Вполне вероятно, что вскоре другие дела вытеснят этот вопрос из моей памяти, но он необходим для сиюминутного взаимодействия.

При этом некоторые виды памяти мы разделяем с другими людьми. Речь идет о всеобщих впечатлениях и описаниях событий. В этом случае наши воспоминания и точка зрения могут совпадать с взглядами других людей. Такая память, которую мы делим с другими и которой обмениваемся, становится коллективной. Яркий пример — память о Великой Отечественной войне. Люди, пережившие ее, разделяли этот опыт друг с другом. Так формировалась не только индивидуальная, но и коллективная память — общий социетальный опыт, накопленный в результате переживания того или иного события.

― То есть коллективная память, по сути, собирается из индивидуальных фрагментов?

― Нельзя сказать, что она «собрана», ― это подразумевает наличие некоего субъекта, который целенаправленно собирает ее, например, проводя опросы.

Коллективная память рождается спонтанно в силу отношений, которые складываются в обществе, когда люди делятся своими впечатлениями и опытом в присутствии других. Именно в процессе этого общения и в согласии с обществом формируется описание событий, которые были пережиты вместе.

― Эти описания могут отличаться от исторических фактов?

― Безусловно. И мы снова возвращаемся к индивидуальной памяти. Ее свойство не только в том, чтобы сохранять информацию, но и в том, чтобы забывать. Можно подумать, что забывать ― это плохо. Но на самом деле это благо. Каково было бы жить, если бы мы помнили абсолютно все.

― Говорят же: «С годами в памяти остается только хорошее»…

― Совсем не обязательно. Американский антрополог Маргарет Мид описывала ритуалы инициации на островах Самоа: чтобы эти процессы оставались в памяти, людям причиняли боль. Боль — это тоже мощный механизм запоминания.

Наша память, как индивидуальная, так и коллективная, избирательна: что-то мы сохраняем, а что-то теряем. Более того, она постоянно перестраивается. Память ― это не константа, а процесс, непрерывные преобразования: запоминание, переосмысление и изменение отношения к тому, что происходило с нами и с обществом. Динамическое преобразование наших взглядов на прошлое происходит постоянно.

― Поскольку коллективная память — общественный феномен, возможно ли в нее вмешаться извне?

― Безусловно. Существуют субъекты, которые вмешиваются в этот процесс и влияют на то, что сохраняется в памяти, а что стирается. Например, события, которые необходимо закрепить в общественном сознании, активно продвигаются такими субъектами. Яркий пример — государство, которое представляет собой мощнейшую структуру, влияющую и на коллективную, и на историческую память.

Чем коллективная память отличается от исторической? Коллективная память — это сохранение событий, которые человек пережил лично. Историческая память обращена в прошлое, ее события не могут быть частью личного опыта. Мы не были свидетелями войны 1812 г., но многое о ней знаем, потому что читали Льва Толстого и изучали эти события в школе по учебникам.

― Говоря о различии коллективной и исторической памяти. Люди старшего поколения помнят Советский Союз лично. Более молодое поколение знает о жизни в СССР по чужим воспоминаниям, книгам, фильмам и т.д. То есть у старшего поколения в отношении Советского Союза сформирована коллективная память, а у младшего историческая?

― Не совсем так. Возьмем, например, рассказы родителей о жизни в СССР — о том, как они получали образование, проводили детство, ходили в детский сад и как позже воспитывали детей. Эти нарративы, этот родительский дискурс и есть вовлечение молодого поколения в описание событий советского прошлого.

Конечно, молодое поколение не было их прямым свидетелем, но опосредованно, через впечатления родителей, впитывая их, оно тоже становится причастным к тем событиям. И это скорее элемент коллективной памяти, нежели исторической.

Историческая память — это в основном практики меморизации. Например, вы идете по улице и видите памятник Георгию Жукову — это памятник советской эпохи, память о маршале Победы. Или памятник Ленину на Октябрьской площади — тоже наследие советского прошлого. Историческая память опирается на такие объекты.

Инструменты, позволяющие помнить наше коллективное, историческое прошлое, — это также музеи и библиотеки, где это прошлое хранится. И в том числе разного рода ритуалы, которые позволяют нам раз за разом возвращаться к событиям минувшего. Например, праздники: мы до сих пор массово отмечаем множество советских праздников, в том числе День Победы или День космонавтики. Кто-то продолжает помнить 7 ноября ― День Великой Октябрьской социалистической революции. В последнее время все чаще забывается, что Новый год ― это тоже советский праздник, который после революции вытеснил Рождество.

― То есть через подобные объекты меморизации все нынешнее общество вовлечено в коллективную память о жизни в Советском Союзе?

― Благодаря этим объектам поддерживается историческая память. И как раз в этом контексте у субъектов, влияющих на память, например, государства, появляется возможность ее формировать.

Однажды я перевел статью французского социолога о практиках меморизации. Речь шла о создании музея истории Франции. Однако в его экспозиции практически отсутствовали страницы истории, связанные с колониальными завоеваниями и поступками французов в колониях. Эти темы если и были представлены, то как второстепенные и маловажные.

Профессиональные историки тогда подняли бунт, заявив, что такой музей станет идеологическим: воспевает лишь величие Франции, замалчивая те страницы, которыми она гордиться не может. Произошел конфликт между научным сообществом, заявлявшим, что в таком виде музей не должен существовать, и политиками — в тот период президентом был Николя Саркози, который настаивал на открытии музея. Это типичный пример того, как государство может влиять на историческую память, акцентируя одни аспекты и провоцируя забвение других воспоминаний.

― Сколько времени может понадобиться для подобных манипуляций и успешной подмены памяти? Одно-два поколения?

― Какое-то время понадобится точно. Не надо забывать, о своего рода «сопротивлении материала» ― это установившиеся и застывшие в памяти впечатления от определенных событий, которые разделяет большинство. С этим очень сложно бороться. И пока эта группа людей жива и имеет возможность передавать впечатления следующему поколению, влиять на описание тех или иных событий очень сложно.

― Что в практическом плане нам дает изучение коллективной памяти?

― Английский философ Джон Локк утверждал, хотя и с некоторым преувеличением, что в основе человеческой индивидуальности лежит память. Именно память о собственной биографии, о самом себе превращает человека в личность. В равной степени этот принцип относится и к обществу в целом. Наша идентичность, наши суверенитет и самостоятельность неразрывно связаны с тем, как мы воспринимаем нашу общую историю.

― Это восприятие может отличаться от исторических фактов?

― Исторические факты ― это область, в которой производством информации занимаются профессиональные историки. Но для рядового человека основой для формирования идентичности становится не то, что написано в умных исторических книгах, а прежде всего его индивидуальная память и впечатления, полученные от старшего поколения, в том числе от родителей. А также знания, которые он приобрел, обмениваясь ими с другими людьми. Именно на этой базе и возникают национальная и иные формы идентичности. Если мы хотим считаться обществом, то должны иметь и коллективную, и историческую память.

Чингиз Айматов в романе «Буранный полустанок» использовал понятие «манкурт» ― человек, у которого стирали память. Без памяти о самом себе, утратив мораль, нравственность и представления о добре и зле, он полностью подчинялся хозяину и становился идеальным рабом. То же происходит с обществом, утратившим память.

― Существуют механизмы, которые способны заставить общество утратить коллективную память?

― В истории были попытки. Подобный, мягко говоря, «натурный эксперимент» проводили японцы, завоевавшие Корею в годы Второй мировой войны. Они уничтожали историческую память: памятники, музеи, библиотеки, храмы, дворцы… Все было стерто под ноль, а то, что сейчас есть в Корее, ― новодел: когда оккупация закончилась, корейцы старательно воспроизводили некоторые артефакты, которые напоминали бы им о прошлом.

Этот «эксперимент» не помог оккупантам стереть память, все, чего японцы добились, ― это смертельной ненависти со стороны корейцев. А коллективная память сохранилась. Чтобы уничтожить ее, надо уничтожить весь народ, а этого не произошло.

― Сейчас эпоха цифровизации и информация широко доступна. Причем это гибкая информация и ее довольно легко корректировать. Эта доступность информации влияет на коллективную память как фактор идентичности?

― Влияет достаточно сильно, но по-разному. С одной стороны, всеобщая цифровизация сделала доступными источники, которые раньше были уделом узких специалистов, например те же книги историков. Если раньше нужно было идти в библиотеку и выписывать какую-либо книгу, посвященную событиям прошлого, сейчас практически все можно скачать и прочитать. То же самое касается мемуаров — жанра, который представляет собой один из способов фиксации коллективной памяти. Сегодня публикуется огромное количество воспоминаний, посвященных самым разным событиям — от начала XX в. и Великой Отечественной войны до «лихих девяностых».

Кроме того, широко публикуется и художественная литература, в которой отражаются события прошлого, описываемые не буквально, а с целью воспроизвести атмосферу, в которой эти события происходили. И это тоже способ строительства и сохранения коллективной памяти.

Поэтому влиять на такие процессы с той или иной стороны сейчас стало гораздо проще.

― Насколько сложно социологам изучать такие процессы?

― Это одна из сложнейших задач. Например, есть книга российского социолога М.К. Горшкова, в которой показана структура исторической памяти, свойственная современному российскому обществу.

Но работать с коллективной памятью сложнее. Для этого мы не только часто проводим опросы, но и прибегаем к качественным методам: интервью, в которых стараемся разговорить человека и выяснить его отношение к тем или иным событиям.

Показательный пример — проект моих коллег, изучавших судьбы остарбайтеров. Это люди, которых насильно угоняли на работу в Германию во время войны. Вернувшись на родину, они старались вытеснить этот травмирующий опыт, опасаясь осуждения и непонимания. С помощью качественных методов исследователям удалось восстановить их воспоминания.

Это удивительный человеческий опыт, который необходимо сохранить как часть событий Великой Отечественной войны наравне с воспоминаниями узников концлагерей.

― А можно ли прогнозировать коллективную память и предварительно на нее влиять таким образом, чтобы, допустим, через 15–20 лет общество вспоминало и описывало события прошлого так, как это выгодно заинтересованному субъекту?

― Это очень сложно сделать, практически невозможно. Постфактум возможно влиять на коллективную память, акцентируя одни события и помогая обществу забыть другие. Но заставить людей чего-то не видеть в текущем моменте ― это теоретический предел такого влияния.

Интервью подготовлено при поддержке Российской академии наук