Материалы портала «Научная Россия»

Эпоха великих географических открытий ещё не закончилась

Эпоха великих географических открытий ещё не закончилась
«Я человек добрый, как и следует из моей фамилии, – говорит Сергей Анатольевич, – но пусть каждый входящий сюда помнит, что всему есть предел».

Декан географического факультета МГУ С.А. Добролюбов: «Эпоха великих географических открытий ещё не закончилась».

У входа в кабинет декана географического факультета МГУ, член-корреспондента РАН С.А. Добролюбова стоит гигантская часть рыбы-пилы – собственно, сам «рабочий инструмент», с помощью которого морская хищница, как поётся в песне, пилит всё на свете. «Я человек добрый, как и следует из моей фамилии, – говорит Сергей Анатольевич, – но пусть каждый входящий сюда помнит, что всему есть предел». И добродушно улыбается. С.А. Добролюбов – океанолог, поэтому наш разговор в основном на эту тему –о таком самом непознанном на Земле объекте, как мировой Океан, о том, как он формирует климат и какие опасности таит, чем нам грозит потепление и почему география – по-прежнему наука великих открытий.

 

– Сергей Анатольевич, на Земле уже всё открыто или осталось еще что-то непознанное?

– На Земле почти все открыто, но зато в океане дно подробно закартировано всего 5%, очень много биологических видов абиссальных глубин еще не обнаружено. Как известно, на поверхности Луны было людей в четыре раза больше, чем в Марианской впадине (12 против 3-х). Поэтому, если отвечать на ваш вопрос, можно сказать: в океане осталось еще очень много неисследованных областей, хотя я понимаю, что для современной науки это очень дорого.

– Вы по специальности как раз океанолог.

– Да, я – завкафедрой океанологии. И моя тема – это роль океана в изменениях климата, глобальные долгопериодные процессы, которые происходят в океане, обмен с атмосферой, как всё это связано с общими климатическими особенностями. А также природные опасности, которые связаны с океаном – это экстремальные волны, цунами и так далее.

– Какие, на ваш взгляд, проблемы, связанные с наукой, которой вы занимаетесь, сейчас наиболее актуальны?

– Наиболее актуальная проблема – старение флота Российской академии наук. Потому что все то, на чем сейчас плавает академия, в частности, Институт океанологии, создано в 80-е годы в Финляндии. Этому флоту уже 35 лет. Новые суда закладываются, но очень медленно. Конечно, одно исключение есть – для Института Арктики и Антарктики в 2011 году сделали судно «Академик Трешников» ледового класса, потому что надо менять антарктические экспедиции. А вообще, конечно, технологии в исследовании Земли быстро уходят вперед. Это спутники, это суперкомпьютеры, это изотопы, измеряемые в морской воде, которые раньше редко кто мерял, но они дают очень много информации о возрасте водных масс, месте их образования и других параметрах океана. И без судов, конечно, всего этого никак не сделать. Спутник в некоторых случаях бессилен. Конечно, он многое сделает, но когда речь идет о глубинах океана, нужны и измерения течения, и пробы солености, и химический состав, и температура – все это нужно делать. Причем на достаточно регулярной основе, если мы говорим об изменениях климата и той природной изменчивости, которая в океане существует.

– Давайте поговорим о той тематике, которая вам наиболее близка: то, что касается климатических изменений, экологических последствий.

– Одна из важнейших особенностей современной науки – необходимость отделить то, что дает нам антропогенный сигнал в природной среде, в океане или в атмосфере, в ледниках, от той природной изменчивости, которая там всегда существовала. Она связана с внешними факторами –  например, солнечная светимость, извержение вулканов, влияющих на прохождение радиации или с автоклебаниями внутри климатической системы. Вопрос – что дает нам, например, увеличение концентрации парниковых газов или сульфатных аэрозолей в атмосфере? Каково влияние на это человека? Это важно разделить. Но, оказывается, сделать это довольно сложно.

Для этого у нас должны быть достаточно длинные ряды наблюдения в доиндустриальную эпоху, а это значит, нам надо использовать данные палеогеографии, палеоокеанологии. И, в то же время, нам нужны хорошие модели, которые воспроизводят основные процессы, происходящие в климатической системе Земли. Это и атмосфера, и океан, и биосфера, и суша, и ледники. Это сложная система, и только современные суперкомпьютеры позволяют что-то здесь оценить. А без этого мы не можем сделать прогноз. Сейчас этому уделяется большое внимание, правительство участвует в подписании протоколов о снижении выбросов парниковых газов. Мы должны суметь спрогнозировать, что будет, если мы не будем снижать выбросы, если мы их будем увеличивать? А если все-таки снизим, как долго этот эффект будет сказываться? Ведь в зависимости от того, какую природную среду мы берем, этот эффект будет по-разному сказываться. Например, на уровне океана всё  очень долго отражается, а процессы, связанные, например, с верхним слоем океана, оказываются более быстрыми.

– Так надо снижать выбросы парниковых газов?

– Безусловно, надо. Сейчас есть некий консенсус в научной среде, когда ученым удалось прийти к общему мнению: все-таки антропогенный сигнал ответственен за то потепление, которое мы видим в последние 20-30 лет. На фоне природной изменчивости, которая, конечно, очень большая, есть некий дополнительный тренд, который связан с деятельностью человека. И он связан с парниковыми газами.

Как всё это отражается на экологической ситуации? С одной стороны, это повышение температуры океана. От этого растет его уровень. Это может быть несколько десятков сантиметров в ближайшее десятилетие, но при этом, к сожалению, у нас сдвигается карбонатное равновесие в океане за счет того, что растворяется больше углекислого газа, среда становится более кислой. Сейчас у нас океан – слабощелочная среда, а подкисление приводит к тому, что происходит деградация всех организмов в морской среде, которые имеют раковины или строятся из карбоната кальция. Если мы капнем кислотой на мел, он начинает шипеть. Так же и тут – идёт деградация  коралловых рифов, их обесцвечивание и в то же время уменьшение размеров и толщины панцирей моллюсков, ракообразных и так далее. То есть это проблема очень тяжелая.

Одновременно с этим потеплением климата идет размах основных параметров относительно среднего значения в обе стороны, то есть экстремальность климата растет. Это значит, у нас больше тайфунов, экстремальных волн, цунами, а все это при общем повышении уровня воды тоже довольно сильно отражается на портовом хозяйстве, на прибрежных районах.

Кроме того, происходит деградация мерзлоты. Фундаменты зданий, сооруженных 50 лет назад в зоне вечной мерзлоты, в Норильске, Воркуте, Якутске, – просто плывут. У нас несущая способность свай сходит на нет. Значит, надо всё охлаждать и опять замораживать. Поэтому там более половины зданий находятся в аварийном состоянии.

А если мы говорим о береговой зоне, то это, прежде всего, разрушение берегов. У нас уменьшается ледовый покров на морях, значит, увеличивается разгон для волн. Более длительный безледовый период и более сильный ветер, развиваются большие волны, они сильнее воздействуют на берег, который и так плывет за счет таяния. На некоторых участках на несколько десятков метров в год отступает побережье России в арктических морях. Тоже проблема.

– Выходит, потепление имеет только минусы?

– Ну почему же, есть и плюсы. Все надеются, что Северный морской путь позволит ходить на две недели быстрее из Японии или Китая в Западную Европу, а Россия будет зарабатывать на ледокольной проводке, на гидрометрологическом обеспечении.

– Да и вообще станет теплее. Будем жить как в Калифорнии.

– А когда здания поплывут, что будем делать? Полстраны придётся куда-то выселять. При этом мы понимаем, что там, где было и так влажно, будет еще влажнее. А там, где было сухо, будет еще суше. То есть территории Нижней Волги, Калмыкии, Северного Кавказа, будут страдать засухами гораздо чаще. Полноводность рек на севере чуть вырастет, а в низовье Дона и Волги на 30, на 40% уменьшится.

– Так что же, будем приспосабливаться к новым условиям – либо попробуем что-то изменить?

– Существуют технологии, методики предотвращения или смягчения вредных последствий выбросов парниковых газов, однако всё это – понятия весьма относительные. Например, мы хотим запускать излишек углекислого газа в подземные пустоты с тем, чтобы он не накапливался в океане, в атмосфере и так далее. Сейчас ведь получается, что треть выбрасываемого антропогенного углекислого газа усваивается океаном. И эта треть сдвигает карбонатное равновесие. Но лишний углекислый газ в атмосфере дает усиление фотосинтеза не только за счет потепления, но и за счет большей концентрации углерода. То есть, в принципе, для каких-то районов это естественно. Ну, например, вырастет продуктивность таежных лесов. Там будет больше кубометров древесины с квадратного километра площади. Сдвинутся природные зоны на север – хорошо. Но при этом, например, малярийный комар будет не только в южных районах, но и в Подмосковье, в Архангельской области, он будет перезимовывать в прудах. Произойдет сдвиг ареалов всевозможных болезней, связанных с деятельностью грызунов. Это тоже проблема, и мы этим занимаемся, выпускаем специальные атласы природно-очаговых болезней.

– То есть, каждый плюс имеет свои десять минусов?

– Для некоторых стран плюсов просто нет. Например, если вы живете на атолле в Тихом океане, где высота – 80 сантиметров над урезом воды, вы просто уйдете под воду. Проблема в том, что у нас все экономические стратегии на 10, на 15 лет – а дальше уже нету ничего. А это эффекты десятилетий, и к этому надо готовиться. Может быть, переходить на вахтовый метод, переселять из засушливых районов, менять севооборот. Словом, всем этим надо серьезно заниматься. Это проблема не только климатическая, но и социальная.

Вот вам пример. Курильские острова. Для жизни они малопригодны. Стоит вулкан – полтора километра. Извержения – каждые десять лет. Лавовые потоки, пеплопад, а если это происходит на заснеженных склонах, то сходят грязевые сели. При этом частые подводные землетрясения, потому что рядом Курило-Камчатская впадина и столкновение плит. В 2006, в 2007  годах там, например, было цунами высотой 22 метра. Слава богу, что в это время там не было никакой погранзаставы. Иначе всё, что у нас там находилось, было бы погублено, и люди бы погибли. А развивать эти территории надо – это и бизнес, и стратегические вопросы для России. Например, чтобы построить аэродром, надо расчистить достаточно большую территорию. Взлётная полоса должна поддерживаться в хорошем состоянии круглогодично. У японцев были, например, в 30-40-е годы для взлетных дорожек действовали керамические трубки с подогревом геотермальным теплом: они горячую воду гнали под плитами этого аэродрома.

– Можно было прямо из вулкана подогревать.

– Смех смехом, но они ведь именно так и делали.

– Сейчас эта уже технология не применяется?

– В принципе, можно применять все, что угодно. Главное – всем этим заниматься, если мы хотим эти земли осваивать и там жить. Арктика, Курилы, Камчатка… Нужно создавать комфортную для человека среду. А значит, нужны исследования. Вот географы этим и занимаются. Мы исследуем последствия вулканической деятельности, селевую и лавинную опасность, возможные заплески цунами, их причины.

– Участвуют ли во всём этом ваши студенты? Проводятся ли студенческие экспедиции, практики?

– Да, конечно. Практики у нас проходят по всей территории России. Но у нас на факультете есть специальные базы, которым уже по 60-70 лет. Это базы в горных территориях – Хибины в Мурманской области, и Эльбрус. Туда регулярно ездят наши студенты, на регулярной основе меряют баланс ледников. На Кавказе, как известно, есть ледники, которые наступают из-за того, что увеличивается влажность, но большая часть отступает. Ребята проводят измерения, смотрят изменения рельефа, занимаются горными реками, изучают сели, что важно для Баксанского ущелья, где стоит наша база. Если мы говорим о нашей базе на севере, там очень много проблем, связанных, например, с развитием промышленности. Там есть компания «ФосАгро», которая занимается в Апатитах производством фосфорных удобрений, в Мончегорске комбинат «Североникель». Это, естественно, отражается на природной среде:  это кислотные выбросы, деградация растительности, эрозия, шум от взрывных работ. А ведь там заповедник. Нужна железная дорога, и мы должны выяснить, где это можно сделать, а где нельзя, можно ли строить тоннель и так далее. Все это нужно обсчитывать, в том числе в деньгах. Для этого у нас есть экономико-географы, которые помогают в этом вопросе.

– Иначе говоря, вы даёте экологические оценки деятельности человека?

– Да, таких работ сейчас очень много. У нас очень много работ по городам, даже по Москве. Например, есть приборы, которые позволяют мерять концентрацию тяжелых металлов в частицах дорожной пыли или в аэрозоли в атмосферном воздухе. Сейчас вышла книжка по Восточному округу Москвы, это Перово, Новогиреево, и там в течение 30 лет меряют характеристики дорожной пыли.

– Что же выяснилось?

– Например, повысилась концентрация сурьмы от истирания тормозных колодок. Эти загрязнения даёт транспорт.

– Насколько эти экологические последствия опасны для здоровья человека?

– Бесспорно, опасности есть, и их надо учитывать. Для астматиков, аллергиков это может быть опасно. Нужны прогнозы, которые связаны с общей стратификацией атмосферы, направлением и силой ветра в данный конкретный день.

– Какие города у нас наиболее загрязнены?

– Магнитогорск, Норильск.

– А Москва?

– Москва не на первом месте по загрязнениям. Хотя проблем тоже хватает.

– Я вас слушаю и понимаю для себя, что география, которая появилась как наука по открытию и исследованию новых, неизвестных земель, превратилась в науку по защите этих земель от себя самих. Это так?

– В какой-то мере да.

– Сможет ли она здесь добиться каких-то результатов, как вы думаете?

– Научные результаты уже есть, и немалые. Но не очень понятно, как к ним будут прислушиваться. Нужно выполнять закон «Об экологической экспертизе». Вопрос о гражданском обществе стоит у нас весьма остро.

– Вас должно услышать государство.

– Именно. Скажем, проблема подмосковных свалок. От того, что мы их перенесем в Ярославскую область, ведь чище же не будет. А в Ярославле появляются на витринах стикеры: «Нет московскому мусору!»

– Надо научиться перерабатывать эти отходы.

– Да, нужно. Во-первых, у государства есть деньги, и довольно много. Но их надо использовать с умом. Нужны передовые технологии. Не надо покупать устаревшие установки. И главное – должна быть обратная связь и общественное обсуждение. Конечно, мы понимаем, что выбросы не остановить. Но давайте учиться их минимизировать. Разделять мусор, что давно делает весь цивилизованный мир. Что мы, хуже других, что ли?

– Сергей Анатольевич, вижу у вас множество бумажных атласов. Они до сих пор пользуются спросом?

– Да, и немалым. Совсем недавно мы выпустили атлас Арктики. Абсолютно оригинальный. Это было поручение Президента Российской Федерации и президента Русского Географического общества. Сергей Кужугетович Шойгу в этом принимал участие. Там очень много оригинальных карт. Это сфера деятельности не только географов – атлас полезен многим отраслям.

Атласы очень нужны строителям. В строительных правилах для опасных процессов тоже внесены специальные карты. И, соответственно, изыскатели и те, которые планируют территории, должны, глядя на эту карту, понять, какие опасные природные процессы они должны для данной территории оценивать. Это тоже часть нашей работы по поводу картирования. Связь социальных и природных процессов – это очень серьезная часть нашей работы, и мы этим занимаемся.

– Знаю, сейчас атласы делают даже нефтяные, газовые компании.

– Да, и есть экологические атласы, атласы природно-очаговых болезней России. Например, распространение энцефалита на каждый год. Это медицинская статистика, разбросанная по регионам. Атласы животных и растений, их болезней. Скажем, в связи с потеплением малярийный комар постепенно захватывает Россию. Скоро он «дойдет» до тундры. Надо это знать?

– Надо, хотя страшно…

– А ещё есть региональные атласы, когда администрация края или области может в него в любой момент заглянуть, чтобы принять взвешенное объективное решение.

– Здесь вспоминается герой Броневого из фильма «Тот самый Мюнхгаузен». Когда он узнал, что барон объявил войну Англии, посмотрел на глобус, измерил расстояние линейкой и воскликнул: «Это же близко!»

– Да, там ещё талия была на 20 сантиметров выше, чем в мирное время. Конечно, сейчас много электронных атласов. Их проще делать в современных условиях. Например, мы делали атлас Каспийского моря, тоже по заданию Русского географического общества. 150 карт мы бесплатно вывесили для общего обозрения.

– Знаю, что вы также занимаетесь исследованиями отработанных ступеней космических ракет, прогнозируете возможные экологические последствия.

– Да, такую работу мы тоже проводим. У нас есть лабораторные есть делянки, где мы капаем остатки топлива на растения и смотрим, что будет.

– И что будет?

– Ничего хорошего.

– О каких регионах идет речь?

– Казахстан, Алтай, горный Алтай, Новосибирская область для Байконура, для космодрома Плесецк это ещё и Архангельская область, Коми. Часть неотработанного топлива падает в воду. Скоро у нас на полную мощность заработает космодром Восточный, и там тоже часть ступеней будет падать, в том числе, в Охотское море. А там мы добываем половину нашего вылова рыбы.

– Сергей Анатольевич, хотела спросить о ваших студентах. Есть ли среди них такие, которые вас особенно радуют прорывными работами, интересными по научным результатам?

– Есть ребята очень хорошие. Я имею в виду тех, кто остается в науке, а это примерно 50-70%. Остальные-то идут в бизнес или в другие прикладные сферы. Один из моих учеников в 34 года доктором наук стал в Институте океанологии.

– С какой темой?

– Как раз изменение переносов тепла и водных масс в Северной Атлантике на регулярной основе. Институт океанологии делает разрезы от Гренландии до Шотландии, и он много занимался как раз системой циркуляции вод. Есть хорошие ребята, которые занимаются цунами, приливами, волнами.

– А есть ли у вас такие студенты, которым удалось вас в хорошем смысле удивить?

– Удивляют постоянно. У нас каждый год поступают победители международных олимпиад по географии. Это люди совершенно уникальные. Они все задания делают на английском. А ведь задания там довольно сложные. Вот представьте, что мы играем в города. Мы с вами как играем? Первая буква, последняя… 10 минут мы продержимся. А эти ребята играют полчаса в города Лаоса или Колумбии, например.

– Потрясающе!

– Фотографическая память. Феноменально.

– Такие люди были всегда? Или пришли какие-то новые?

– Конечно, они всегда есть и будут. Просто у них возможностей побольше, чем было у нас с вами. Раньше они могли пойти в районную библиотеку, но ведь там суператласов не найдешь. А теперь все есть в Интернете.

– Что такое в современном понимании географическое открытие?

– Географическое открытие – это новый результат в рамках географических наук, который актуален и который позволяет уточнить наши фундаментальные знания о Земле, о процессах, которые в ней происходят, а также уменьшить риск опасных явлений.

Вот, например, на Ямале существуют воронки, про существование которых раньше ничего не знали. Они полые, а примерно через год заполняются водой и превращаются в озеро. Это уже не открытие новых островов и земель, но тоже географическое открытие. О процессах их образования пока идут научные споры. Но совершенно очевидно, что это представляет опасность для наших газопроводов и прочих инфраструктурных вещей, которые на этих территориях могут быть.

 

 

Беседу вела Наталия Лескова.

академик трешников атлас арктики атласы деградация коралловых рифов добролюбов лескова мгу об экологической экспертизе океанолог палеоокеанологии русского географического общества

Назад

Социальные сети

Комментарии

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий